Вздымающийся ад [Вздымающийся ад. Вам решать, комиссар!] - Ричард Штерн

— Я мог бы это истолковать как попытку подкупа непосредственного начальника, — проворчал Циммерман, но к вашему случаю, коллега, это не подходит. У вас больше денег, чем когда-нибудь вы сможете заработать у нас. А меня нельзя подкупить никогда и ничем. Потому — двойную порцию.

Когда Циммерман пригубил кофе, Фельдер, как бы мимоходом, его спросил:

— Это Хорстман?

Циммерман кивнул.

— Жена опознала его. Кажется, на нее это очень подействовало. Пришлось передать ее под опеку нашей сотруднице.

Всем было понятно, что означает эта забота Циммермана. Теперь Хельга Хорстман под охраной и заодно под присмотром. В ближайшее время им будет известно о каждом ее шаге.

— А что имеете мне сообщить вы? — продолжал Циммерман.

Ассистент фон Гота поспешил удовлетворить любопытство шефа:

— Хорстман как главный репортер «Мюнхенского утреннего курьера» подчинялся непосредственно шеф-редактору Шмельцу. Но ответственность за издание газеты несет Вольрих. Он большой приятель как Хорстмана, так и особенно его жены. За издательство в целом отвечает директор Тириш.

— Все поименованные в данный момент восседают в так называемом колбасном подвальчике, — добавил Фельдер.

Циммерман отодвинул чашку в сторону.

— Ладно, пойдем посмотрим на них поближе. Разрешаю вам внеплановые расходы — по литру пива, но выпить только половину. И к нему — белой колбасы сколько душе угодно, но не больше семи кусочков!

Из дневника отставного сотрудника криминальной полиции Келлера.

«В ту ночь меня беспокоило поведение моего пса, который не находил себе места, и отсутствие обычного звонка от Циммермана. Я позвонил ему сам и узнал, что Циммерман расследует гибель какого-то журналиста, что к делу он подключил всех свободных сотрудников своего отдела и что сам он в Фолькстеатре.

Значит, не случайно я в тот вечер занимался проблемой пар, замешанных в уголовных преступлениях. Но, собственно, что такое случай?

В своей работе я сосредоточился на такой проблеме: пара людей в уголовном деле может выступать прежде всего в связке преступник — жертва, и эта связь основана на полной противоположности их позиций. Но есть ведь пары, стоящие на одной позиции, — пары преступников, например, мать — сын или реже отец — дочь. Зато преступления с участием супружеских пар выступают в невероятном множестве вариантов. И в этих преступных парах обычно сильна зависимость одного партнера от другого. Источником такой зависимости может быть телесное или душевное порабощение’одного другим, проблемы их совместной жизни, взаимная преданность и даже преклонение.

И интересно, что в отношениях любой преступной пары скрывается такое напряжение, часто проявляющееся в болезненной тяге уничтожения себя самого и партнера. И почти то же оказалось мотивом и движущей силой всех событий в этой проклятой истории».

Наблюдения и догадки, высказанные чуть позднее журналистом и литератором Карлом Гольднером:

«Картина в колбасном подвальчике походила на вторжение. Люди из „Утреннего курьера“ образовали замкнутую компанию за одним из столиков. У другого, где сидел и я, компания была смешанная. Вошедшая троица выглядела чертовски решительно, отчасти потому, что один из них словно только что вышел со сборища сливок общества, а второй показался мне вылитым нашим профсоюзником. Он остался на страже у входа.

А тот, который их всех привел, был крупным мужчиной с испытующим холодным взглядом. Это была первая моя встреча с Циммерманом и, как оказалось, не последняя. После одной из них я даже угодил за решетку, правда, после следующей вышел оттуда.

— Начнем с Вольриха, — услышал я слова Циммермана, и звучали они достаточно грозно.

Ассистент фон Гота деликатно и незаметно пригласил Вальдемара Вольриха за стол Циммермана. Присутствующие вряд ли что-то заметили.

— Вы знаете Хорстмана, не так ли? — спросил напрямую Циммерман, едва успел Вольрих присесть рядом.

— Да, разумеется.

— И его жену тоже?

— И ее, — согласился Вольрих, но тут же запротестовал: — Послушайте, это что, допрос? Со мной это не пройдет, в уголовном кодексе я разбираюсь не хуже вас.

— А откуда такие удивительные познания, смею спросить?

— Я некоторое время был репортером уголовной хроники, — сообщил Вольрих. — Меня вы на лопатки не положите, комиссар Циммерман.

— У меня и в мыслях такого не было, — спокойно сказал комиссар, выведя этим Вольриха из себя. — Наоборот, ваши знания пойдут только на пользу нашей беседе. Тем лучше вы поймете, что означает смерть человека. Тем более насильственная. Что вы на это скажете?

— Смерть? — севшим голосом повторил Вольрих. Лицо его покрыла восковая бледность. Излишества этого вечера явно даром не прошли, он сразу потерял всю спесь. — О ком вы?

— Это вы знаете не хуже меня, — неумолимо отрезал Циммерман. — Мой коллега фон Гота с удовольствием побеседует с вами подробнее. А я пока вас оставлю».

Примечание ассистента фон Готы:

«В ту ночь в театре я походил на щенка, которого неожиданно бросили в воду. До последнего времени моя служба в полиции состояла в пассивном следовании инструкциям и точном исполнении приказов. Но все изменилось, когда я угодил в лапы „старого льва“. Видимо, внимание Циммермана на меня обратил начальник полиции нравов Кребс. Тот, между прочим, выглядит как последняя дешевка, но в своем деле равных ему нет. Это признает и Циммерман. В один прекрасный день комиссар вызвал меня к себе в кабинет и целый час расспрашивал о моей биографии, интересах, политических взглядах, знании дактилоскопии, тактики ареста, методах и типичных ошибках расследования, наркотиках, поисках улик, расследовании убийств и так далее и тому подобное. Наконец сказал прямо: „Если хотите, можете работать со мной“».

К этой истории кое-что добавил и Фельдер:

«Фон Гота был, можно сказать, одним из подопытных кроликов комиссара Циммермана. Мой шеф имеет привычку вначале выяснить, есть ли у каждого сотрудника вообще способности к работе криминалиста, и потом при первом удобном случай доверить самостоятельное задание.

Еще сегодня передо мной стоит — и признаюсь, что вспоминаю я об этом с некоторым злорадством, — потрясенный взгляд фон Готы тогда, в Фолькстеатре, когда Циммерман оставил его один на один с Вольрихом. Судя по тому, что нам тогда было известно, Вольрих мог быть не только важным свидетелем, но, возможно, и одним из подозреваемых. И если бы фон Гота наделал с ним серьезных ошибок, то под угрозой оказалось бы не расследование Циммермана, а прежде всего карьера его самого».

Казалось, Циммерман собрался заняться Анатолем Шмельцем. Но прежде чем он до того добрался, там появился некий Хесслер, Ганс, он же Гансик. Этот Гансик позднее доставил нам немало неприятностей.

— Герр доктор, — начал Ганс Хесслер, жилистый невысокий мужчина лет сорока пяти, — позвольте предупредить вас, что уже три.

— Ну ладно, ладно, — барственно протянул Шмельц, с трудом поднявшись и жестом потушив протесты собутыльников.

— Пора, господа, дела зовут!

— И как их зовут на этот раз? — попытался пошутить кто-то, но тут же умолк.

Шмельц продолжал красоваться:

— Заставлять ждать моего верного Гансика — это, господа, против моих правил.

Шмельц всегда сам верил тому, что говорил. О том, что Ганс Хесслер, его шофер, наперсник и личный слуга, ждал уже почти шесть часов, он и не думал.

— Так что пора кончать, друзья мои.

— Но мне вам придется уделить еще несколько минут, — весьма безапелляционно прозвучало у него за спиной.

Шмельц, опершись о кресло, повернулся в сторону человека с решительным голосом. Вид спокойного лица с проницательными глазами почему-то вдруг пробудил в нем защитный инстинкт.

— А вы, вообще, кто такой?

Циммерман молча показал ему документы. Шмельц, взглянув на них, многозначительно усмехнулся.

— Долго меня это не задержит, Гансик.

— Тогда я подожду еще. Машина стоит на Шванталерштрассе, у выхода из киноклуба, — и Гансик Хесслер, по-военному повернувшись кругом, вышел.

— Да, на него можно положиться, — констатировал Шмельц. — Таких сегодня днем с огнем не найти.

Анатоль Шмельц и Ганс Хесслер впервые встретились в Милане летом 1947 года. Тогда Западная Германия была потрясена вестью о катастрофическом наводнении, постигшем Северную Италию: затопленные деревни, огромные убытки, человеческие жертвы. Соседние страны слали в Италию помощь.

Тогдашние американские власти в Мюнхене предоставили самолет. Не для доставки пищи, одежды и лекарств, а для журналистов, чтобы мобилизовать общественность.